Стив Хэнкс (Steve Hanks) - современный американский художник, работает в технике акварели. Его работы полны нежности, красоты и глубокого психологического проникновения в натуру. Художник называет свой стиль "эмоциональным реализмом"...
"Искусство исходит из глубокого внутреннего чувства направления. Оно начинается с переосмысления своей собственной жизни, с поиска источника ее импульсов и попытки разгадать ее тайны. Я считаю себя эмоциональным реалистом. Эмоции - это то, что я хочу изобразить. Реализм - просто мой способ это делать."























" Женщины занимают особую нишу в моей чувствительности. Они более выразительны, и в них больше волшебства", - считает Стив Хэнкс.

От бега до полета - шаг, вздох, звук...
Упреждая Время, сминая его размеренную поступь, его безумные мысли и тяжбы, его хороводящие, коло, пере-вращения. Есть ли оно? Не мы ли, спешащие, рвущие дали, награждаем его, Вечное воплощение, суетливой платой?

Малость, малость до падения в Небо. Свидание с влажной от осенней мари Землей. Прикосновение. Проникновение.

Утолить жажду. Силы напиться..

Для нового.
Моля Ра...

Шейха (учителя) спросили, что он думает о подвижнике, который в экстазе взлетел над землей. «Птицы летят еще выше», — ответил шейх. «А такой-то, — говорят, — был сразу в двух местах». — «Дьявол может явиться сразу в тысяче мест». — «Что же считать вершиной?» — «Встать поутру, пойти на базар, купить провизию, приготовить обед — и не забывать Бога».

"Многим обладает человек, многого он желает, но между всеми благами жизни ценны лишь следующие: старое дерево для топки, старое вино для питья, старые друзья для препровождения времени и старые книги для чтения. Все остальное вздор."

Король Альфонс



 

Поразила меня некогда случайная Встреча с этой книгой.
Всем, жаждущим Воскресения:
Иван Лукаш. Вьюга (отрывок)

...Настоящая жизнь жильцов дома на Малом проспекте была не в том, как они одинаково служили и работали, читали газеты, повторяли сплетни и болтовню других, копили и тратили, скандалили из-за вытряхнутых над окном пыльных ковриков или из-за ночных туфель, засунутых под диван, как женились и болели, рожали и умирали.
А была их настоящая жизнь вот в таких легчайших дуновениях, от чего необыкновенно хорошели самые некрасивые лица, в сокровенном свете самого состава человеческого, в смутном слышании и чаянии чего-то прозрачного, в свете вечного, прекрасного, что сбудется, и обнимет, и сочетает весь мир в единодушие чуда.
Несбываемо прекрасное было в том, что слышали люди на мгновение в дальнем благовесте в холодный мартовский день, когда небо зеленовато и огромно над Невой, или в зимних сумерках, когда зажигали в доме огни, а кто-нибудь шел по двору и смотрел на отсветы окон на снегу.
Несбываемое и прекрасное было и в простых словах Евангелия, трогавших внезапно, в церковном пении, и в том, как дочь штабс-капитана Аглая и Оля Маркушина бегали вместо гимназии хоронить на Крестовском острове чижа, обернутого в кружево, в коробке из-под лакированных туфелек.
Девочки торопились по проспекту с птичьим гробом, припрятанным в ранце, а потом много лет позже будет думать Аглая, что пугливые птичьи похороны были прекраснее всего в ее жизни.
Поколения жильцов исчезали и давали место другим, точно бесшумно и беспрерывно по старому дому, на поворотах его каменной лестницы, с истертыми ступенями, по утоптанному заднему двору, где у сарая сушили на веревках белье и были свалены занозистые ящики из-под чернослива, лилась все та же одна человеческая река.
Бессонницы, слезы, жалобы, шепот молитвы, чьи-то шаги, замолкающие на верхних этажах, шелест страниц, стыдливый смех на черной лестнице, голос матери, гаммы под детской рукой, то, о чем смутно кричал на дворе пьяный сапожник, все человеческие страдания и все радости, все приметное и неприметное, что оставляли после себя люди, их вещи и домашние звери, след дыхания поколений -- все в том доме, как и в других домах, было полно одним чаянием смутным, что кто-то еще придет и утешит, скажет самое простое и значительное о жизни человека и откроет необыкновенный свет, какой чувствовал в себе каждый.
Тот, кто должен открыть все, уже ходил рядом, но словно бы далеко, неярко.
Жильцы этого дома, как и всюду, хорошо знали о Сыне Человеческом. Дети в доме, как и в других домах, повторяли по вечерам "Царю Небесный", знали все, что сама жизнь должна стать Его любовью и Его добром.
Это было понятно само собою, подразумевалось, об этом никто и не думал. Это было так понятно, что даже прискучивало, было так же обыденно, как то, что на казарменных дворах солдаты с дикими детскими глазами, открывая рты и не думая, пели каждый вечер невнятным хором "Отче Наш".
Жизнь в доме как бы застаивалась недвижно, не протекала больше, но род, безмолвно сменявший род, всегда исчезал с мыслью и чаянием, что еще не разгадана жизнь, не раскрыта, но будет раскрыта так, что переменится все: человек, небо, земля. Это было смутное чаяние неминуемой перемены самого состава земли и всего сущего, Воскресения.
Каждый жилец дома хотя бы раз думал, кто он такой и зачем он на свете, каждый знал, что носит образ Сына Человеческого, и Его свет, мерцающий в каждом, и был настоящим бытием человеческим...

http://www.photosight.ru/users/197490/

....В обыденной жизни человеческая душа дремлет, вяло растекаясь по множеству бытовых проблем, следуя за инстинктами тела, ищущего, где теплее, комфортнее и слаще, или императивами холодного рассудка, непрерывно вырабатывающего жесткие стратегии, направленные в конечном итоге к тому же достижению индивидуального телесного комфорта с приятной эмоциональной окраской. Душа сегодня холодна и фрагментарна, расслаблена и, как правило, пуста. Даже ночью, когда мы ныряем в сновидения, узы тела и рассудка держат нас в темнице обрывков дневных проблем, низких желаний и плоских перверсий. Душа не сознает себя в таком ритме и уныло тащится от рождения к смерти, почти не напоминая о себе.
Но есть и исключения: душа может пробудиться, воспрянуть, восстать, развернуться на всю свою солнечную глубину. Это как землетрясение, мгновенная вспышка, ни с чем не сравнимое горячечное острое чувство.
Сакральное – это момент пробуждения, точка кипения души.
В древних цивилизациях сакральное пропитывало все уровни жизни – от обрядов и культов до политики, ведения хозяйства и быта. Потому что древние имели весомую крупную душу – всеобщую и безмерную, мировую, – почитали ее, старались проживать жизнь в онтологическом бодрствовании и интенсивном восприятии окружающего бытия. Сакральное смотрело на древнего человека со всех сторон – звездными глазами ночного неба, водами ручьев и ключей, травами и деревьями, зверями и птицами, другими людьми, предметами культа и повседневной жизни ("ангел простых человеческих дел" Н.Клюев). Сакральное внушало ужас и восторг, трепет и нежность, увлекая человека в многомерные миры интенсивного внутреннего бытия, с виражами и пропастями, с парением и падением. Сакральное никогда не было однозначным, не измерялось шкалой "хорошо-плохо", "приятно-неприятно", "выгодно-невыгодно"; оно заведомо по ту сторону противоположностей – движение к раю обнажает ад, интерес к аду заставляет задуматься о рае.
Но рай и ад – элементы развитых рационализированных религий: первичный опыт сакрального лежит вообще вне этих категорий, это просто сверхинтенсивный поток внутреннего бытия души, ее света и ее тьмы, пробивший плотину рутинного, полумертвого, механического существования. Опыт этот не поддается моральной оценке: он либо есть, либо его нет, он не бывает ни благим, ни злым, это рождение – человек появляется на свет, и это факт, а кем он станет, сколько проживет и чем кончит, заведомо предсказать невозможно. В соприкосновении с сакральным душа просто рождается, это начало, а как сложится ее дальнейший путь, как она будет двигаться в этом новом интенсивном пространстве – и будет ли двигаться вообще, – никто не знает.
Смысл современности состоит в десакрализации мира, в "расколдовывании мира" ("le desenchentment du monde"). Программа западноевропейской цивилизации уже многие века состоит в последовательном геноциде души, очищении человеческого бытия, цивилизации, науки, культуры и даже религии от малейших признаков сакрального. Сакральное осмеивается, приравнивается к предрассудкам, опровергается, разоблачается, уничтожается. С каким внутренним превосходством и снисходительностью мы смотрим на аборигенов Австралии, склоняющихся в трепете перед кристалликами кварца, или на нищих индусских факиров, прокалывающих себе торс за горстку монет вязальными спицами… Западный человек изгнал свое собственное сакральное из своей жизни и отныне "получил право" смеяться над "отсталостью" остального мира, "цивилизовывать" и эксплуатировать его.
Сегодня Запад приступает к завершающей стадии "расколдовывания мира" – к глобализации. Запад перестает быть только Западом, он хочет стать глобальным, а значит, сакральное подлежит испарению во всех уголках мира – там, где оно еще осталось. Да, у народов слаборазвитых и вообще неразвитых стран мало денег, нет памперсов и кондиционеров. Но зато у них осталась душа, и мир, видимый через фокус души, вполне заменяет им искусственные и плоские, фиктивные по сути, блага западной цивилизации. Один раз посмотреть на священный восход солнца над Замбези глазами африканского колдуна достаточно, чтобы сказать о себе "я прожил жизнь". Душа открывается во все стороны – вглубь, вширь, ввысь, вовне и вовнутрь, и в черном человеке рождаются звездные искры, и темный эшелон сумрачных божеств проходит сквозь его нежно-бледно-розовый мозг цвета вскрытого кокосового ореха, обезьяны пронзительно орут в его душе, и перья несуществующих птиц гладят напряженные нервы. Увидеть Замбези и умереть… "Новый мировой порядок" намеревается всерьез покончить со всем этим. И что делать теперь России?
Это не ново, десакрализация идет у нас не одно столетие. Ужас начался еще в XVII веке как раз Великим постом, когда патриарх Никон ввел церковные новины. Хотел ли он того, что получилось, нет ли, но факт остается фактом: на соборе 1666-1667 годов Святая (сакральная) Русь была упразднена, мы встали на западный путь, приступив к геноциду души, русской народной души (сам Никон тогда же и был низвергнут окончательно). И до Петра было уже рукой подать.
Но сакральное жило в народе, пряталось, шло на добровольные гари в Палеостров, скрывалось в скитах, бегах, норах, преданиях, сказаниях, сказках. Оно жило в сердце русского человека, опьяненного душой, унесенного духом священных невидимых вод. Мало-помалу сакральное стало давать о себе знать. В XIX веке оно начинает смутно шептать в славянофилах и народниках, в тщательных собирателях народного творчества и путаных национальных сектах, в художниках и композиторах, в Достоевском и Константине Леонтьеве. Сквозь внешнюю оболочку отчужденной романовской системы и казенного православия стали проступать истинные энергии Руси, живые узлы души ее...

А. Дугин

Мой пыльный пурпур был в лоскутьях,
Мой дух горел: я ждал вестей,
Я жил на людных перепутьях,
В толпе базарных площадей.
Я подходил к тому, кто плакал,
Кто ждал, как я... Поэт, оракул -
Я толковал чужие сны...
И в бледных бороздах ладоней
Читал о тайнах глубины
И муках длительных агоний.
Но не чужую, а свою
Судьбу искал я в снах бездомных
И жадно пил от токов темных,
Не причащаясь бытию.
И средь ладоней неисчетных
Не находил еще такой,
Узор которой в знаках четных
С моей бы совпадал рукой.

Максимилиан ВОЛОШИН

Однажды женщине приснился сон, что за прилавком магазина стоял Господь Бог.
- Господи! Это Ты! - воскликнула она с радостью.
- Да, это Я, - ответил Бог.
- А что у Тебя можно купить? - спросила женщина.
- У меня можно купить все,- прозвучал ответ.
- В таком случае дай мне, пожалуйста, здоровья, счастья, любви, успеха и много денег.
Бог доброжелательно улыбнулся и ушел в подсобное помещение за заказанным товаром.
Через некоторое время он вернулся с маленькой бумажной коробочкой.
- И это все?! - воскликнула удивленная и разочарованная женщина.
- Да, это всё, - ответил Бог и добавил: - Разве ты не знала, что в моем магазине продаются только семена?
 

Люди давно уже обратили внимание на удивительное воздействие слов на их духовное и физическое состояние. Они обратили внимание на два пути такого воздействия: с помощью ритма и с помощью образов, которые вызывают в подсознании человека те или иные слова.
( Read more... )

 Рано или поздно, в период гулкого безвременья или небывалой внешней удачи, в свете восходящего солнца или заточении серых безликих стен, но всегда в срок свой, Вселенная прверяет на прочность и утвержденность -  сказанное, ставшее аксиомой. Теории назначается стать явленной, зримой. И как редко, иные из нас, идут до конца...

Вот ведь как... Когда-то в Детстве, в полях, поросших разноцветьем, мы в подобные трубы забирались... 

..Как бы причудливо ни складывались судьбы - во всем есть смысл, если только мы захотим его понять и найти. Одно из главных правил жизни: не смотреть в микроскоп. Знаете: в микроскопе можно увидеть самых страшных бацилл, которые живут рядом с нами, и до поры до времени - мирно. Жить крупно - единственное, что достойно человека...
                                                                                                                                                                              А. Мень (из переписки с Дианой Виньковецкой)

Индийским шёлком – тонкая листва.
По подиуму тихо проплывает
Известный кутюрье, и кружева
Ручной работы падают и тают.
Я выдыхаю. Я пишу опять.
Я эту осень – жёлтую тесёмку –
Закладкою простой - в свою тетрадь
Пока пустую, девственную, тонкую.
Когда превыше мудрости покой,
Легко поддаться: вот рубеж желанный!
Обнажена, прозрачна, наготой
Ступаю в осень тихо, покаянно.
Я принимаю тонкие шелка,
Изыски кутюрье, тесьму в тетради.
Я с осенью одна – на все века!
А людям говорила: только на день.
                               Алеся Шаповалова

Момент, когда у нас появляется новый друг - священный момент. Это еще одна жизнь, порученная нам, чтобы мы могли быть для ее благом, внести в нее красоту, быть ей убежищем и защитой...
                                                                                         Царица Александра Феодоровна
 

..Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых,
И немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное..
из послания святого апостола Павла коринфянам

</lj-embed>

Простота и безыскусность белых стен.. 
                    Утреннее солнце, робкое-хладное.. Запахи хрусткие спелых яблок, осенних перерождающихся утр, сухих стеблей..Трогательная хрупкая заспанность...Кошка с разноцветными глазами, к ногам льнущая.. Родниковая вода в жестяной кружке из чьих-то озябших рук... Отдыхающая земля после родов...
        Домашние тапочки из овечьей шерсти - вихрем ворох детских блужданий с сестрой в полях, прялка, покоящаяся теперь на чердаке...
                      Дух не ведает о временных пространствах, не знает границ. Бродит, безмолвно молится в полях, где в таком невероятном Покое всходило солнце, а теперь на изрытой больной земле гудят адские машины, возводящие новый завод. Колумб, ступившей на новые земли...
       Всё больше огней, возможностей, рациональности, жадной хватки, бесконечных погонь за новым и свежим. Стремление потреблять, - не давать!  Чего ты ждешь от жизни, всё чаще задают вопрос, но почему не - что ты можешь дать от себя Жизни, что оставишь после себя?! Оскудевшие души, мечутся, затыкая пустоты разВлечениями, разВратом, внешним.. А всё от  нас самих, от нас...
                Я счастливая.. У меня, как сказал один Человек, есть якоря, цепляющие за Небеса... Пока есть куда возвращаться. Есть. ДОМ...

М. Волошин. Суриков. Лики творчества
...Обычно судьба, когда ей надо выплавить из человека большого художника, поступает так: она рождает его наделенными такими жизненными и действенными возможностями, что ему их не изжить и в десяток жизней. А затем она старательно запирает вокруг него все выходы к действию, оставляя свободной только узкую щель мечты, и сложив руки, спокойно ожидает, что будет.
Поэтому источник всякого творчества лежит в смертельном напряжении, в изломе, в надрыве души, в искажении нормально-логического течения жизни, в прохождении верблюда сквозь игольное ушко. В самых гармонических натурах художников мы найдем этот момент. Иначе и быть не может. Иначе им незачем было и творить, они бы просто широко и блестяще прожили свою жизнь....